запретная тема

  Елена Густавовна Фришер (её девичья фамилия Гласова) родилась в городе Брюр
(ныне Брно в Чехии) в 1906 году.
С шестнадцати лет училась в Вене, где получила гуманитарное образование. В Вене она познакомилась со своим будущим мужем, инженером кабельного завода г. Кракова. В политическую деятельность Хеллу втянула подруга. Хелла участвовала в работе «Союза свободной молодежи», а позднее вступила в коммунистическую партию.
По совету секретаря компартии Чехославакии Клемента Готвальда вместе с мужем в 1935 году они из Праги переезжают в Советский Союз.
Муж Хеллы участвовал в разработке технического оснащения первой очереди Московского метрополитена. Хелла преподавала немецкий язык детям шуцбундовцев (участников венского вооруженного восстания рабочих 1934 года), вывезенных в Москву. Фришеры жили в доме работников Коминтерна и иностранных специалистов (Телеграфный пер., д. 11/16).
В 1937 году начались аресты жильцов этого дома. Забрали немцев, потом поляков. К тому времени, когда пришли за ними, рассказывала Хелла, вечерами в доме светилось всего два окна.
Муж Хеллы был расстрелян 16.01.38г, сама она получила десять лет лагерей в Коми АССР.
В лагере Хеллу приняли в ТЭК - театрально-эстрадный коллектив. Работа в нём и дружба с режиссёром Александром Гавронским (в книге профессор) скрашивали Хелле лагерные годы. С 1947 года — ссылка, возможно для нее не менее страшная, чем лагерь: негде было жить, никуда не принимали на работу.
Вскоре начались повторные аресты, отбывших срок в лагере. Забрали многих ее друзей, среди них Миру и Алексея Линкевичей (в «Воспоминаниях» — Римма и Леня).
Сама ожидая ареста, Хелла простаивала долгие часы в очереди у Сыктывкарской тюрьмы с передачами для друзей.
Вернулась Хелла в Москву в 1956 году, после 19 лет, проведённых в неволе.
В 1957 году она и муж - посмертно, были реабилитированы.
После освобождения на родину, в Прагу, её не выпустили.
В Москве Хелла работала на кукольной фабрике при ВТО (пригодилась лагерная «квалификация»). Кроме того, по совету писательницы Н. Гернет она переводила с чешского и немецкого, в основном, пьесы для кукольных театров. До сих пор в Театре Образцова и в других кукольных театрах идут пьесы в ее переводе (в частности, пьеса «Девушка и эхо» чешского драматурга Поспешиловой). Была поставпена пьеса, написанная ею по сказке Андерсена «Свинопас».
В её маленькой комнате на улице Дмитрия Ульянова постоянно были гости.
Возникали новые человеческие связи. Хеллины друзья становились общими друзьями.
Ленинградские писательницы Нина Владимировна Гернет и Энна Михайловна Аленник уговорили Хеллу написать о пережитом, много помогала выразить себя по русски известная переводчица Мифа Митина. Так появились эти мемуары.
Умерла Хелла в 1984 году. Её похоронили на Введенском (Немецком) кладбище г. Москвы. Друзья поставили памятник, где указаны 3 даты: 1906- 1937- 1984. Средняя дата - год, когда её жизнь была поломана: 19 лет неволи.
И ещё, чтобы не навлечь на тех, о ком она писала неприятностей, Хелла заменила их имена . Увы! Не все нам удалось восстановить.
Кира Теверовская

Вы просите, чтобы я выкладывала понемножку воспоминания Хеллы в журнал.
Мне кажется, они не очень подходят для размешения в небольших постах.
Ну, ещё подумаю.

Вот, пока, Хеллино стихотворение.

***
Наконец охватила меня жгучая мечта (желание)
увидеть город, который я в детстве любила.
Утром я добралась рано совсем,
роса лежала в травинках, трубы
еще не извергли серое свое дыхание.
Солнце присматривалось ко мне
с некоторой теплотой.
А все было доверчивым, таким доверчивым!
Тихо, как только смогла,
я ступила по дороге, по которой годами
без внимания ходила, как горячо смогла.
Я воспоминания испытала, которым без жалости
все вновь открыто: как я училась, ошибалась,
огорчалась, дорогу проложила
в далекое невозвращение.
Долго стояла я перед домом, который знал меня,
когда сама себя еще не понимала.
Наконец, я вышла, нашла то старое, давнее.
Все было приветом, шептало мне:
Так наконец ты все-таки вернулась.
Глаза я должна была отвести (потупить)
С печалью признаться:
– Далек мой путь, далек от родины.
Я пришла, чтобы сил набраться.
Сил любви, которая когда-то здесь жила.
Так ты опять прощаешься, - шепчет дом, двор,
старое дерево-вишня.
Мне обнять их хотелось
благодарно за их память, доверие.
Это свидание, это расставание
незабвенным оно останется, как песни Шуберта,
как слова Гёте в самой глубокой извилине
души моей, которую никто никогда не узнает.
5.II.47
Перевод с немецкого.

Дорогие Хавины друзья, вы ещё не разбежались?

Я хочу вам предложить почитать воспоминания ещё одной женщины.
Она была знакома с Хавой в лагере, и ей, как и Хаве, можно сказать, повезло - она выжила.
Ей даже больше повезло - после лагеря она жила в Москве у друзей, которые ей помогали и заботились, и она старалась ещё помочь Хаве.

Судьба этой женщины, можно было бы сказать, необычна, если бы такое беззаконное обращение с людьми не было бы в обычаях того времени.
Иностранка, чешка, молодая-красивая, 30 летняя, приехавшая с мужем-инженером из Германии в Россиию помогать строить Московский метрополитен.
Мужа арестовывают и расстреливают, а её, почти не говорящую по-русски, отправляют в лагеря.
Яркая и талантливая, но совершенно не приспособленная к восприятию нашего жестокого мира, она немножко сходит с ума и выживает только благодаря заботе окружающих.

Вот её воспоминания - https://sites.google.com/site/hellafriser/
Ей трудно писать по-русски, и она пишет о себе в третьем лице.
Она не судит и даже не ужасается. Она, как ребенок, не понимающий, за что его обижают, и старающийся спрятаться поскорее в свой мир - свои стихи, свою любовь.

Стихи её очень хороши, они были написаны по-немецки, но, к сожалению, оригиналы не сохранились, а осталось только несколько переводов.

Умерла она в Москве в доме престарелых. Мечтала увидеть родную Прагу.

Мы сделали Хавины воспоминания в виде книги.
Вот, на этом сайте.



http://www.blurb.com/bookstore/detail/1544969

Посмотрите, если интересно.
Не подумайте, что мы призываем вас покупать, да и для России это дорого.
Мы сделали книжку для себя.
Многим нашим знакомым старушкам тяжело читать на интернете, а книжку приятно подержать в руках.

Посмотрите на неё, она была совсем девочка, ей был всего 21 год, когда её объявили врагом народа. 20 лет она провела по тюрьмам и лагерям. У неё никогда не было семьи, её ребёнок, рождённый в лагере, умер. Она ведь тоже, как и все, хотела быть счастлива, но ей не дали прожить её жизнь.
Давайте сделаем так, чтобы она ожила среди нас. Пусть её будут читать, пусть она расскажет вам о себе, ведь кроме этих случайно уцелевших слов, больше ничего от неё не осталось. И вы будьте её друзьями. Пишите комментарии, обсуждайте, болтайте с ней и между собой, рассказывайте о себе. Кто-нибудь ответит вам за неё, а может и она сама ответит вам своими следующими строчками.

Те, кто хочет читать не в формате жж, обратите внимание, что есть сайт

http://sites.google.com/site/havavolovich/

Вот какое письмо я получила от therese_phil, за что огромное спасибо.

Уважаемая Turtilla, спасибо за то, что опубликовали полный текст воспоминаний Хавы Волович. Я давно знаю эти замечательные воспоминания, но оттого лишь сильнее радость, что их могут прочесть все. Может быть для публикации на сайте Вам пригодятся ее фотографии, скопированные в нашем архиве специально для Вас:

1. Хава Волович. Октябрь 1935.


2. Хава Волович вскоре после освобождения из лагеря. Красноярский край, 1954(?)


3. Хава Волович в кукольном театре. Мена. 1960-е (?).


Заодно прилагаю биосправку с уточненными сведениями и список публикаций, которые могла найти (интернет-ссылки повторяют Ваши, а публикацию в Горизонте не нашла).

* * *

Хава Владимировна (Вильковна) Волович родилась в 1916 г. в с. Сосница Черниговской губернии, в бедной еврейской семье. В 1931 году закончила семилетнюю школу и поступила работать наборщицей в типографию. На момент ареста служила литературным корректором в редакции районной газеты «Колхозный труд» («Колгоспна праця») в г. Мена Черниговской области УССР.
Арестована 14.08.1937, по доносу: открыто заявляла, что встречные планы вредят колхозному строительству. 20.03.1938 по обвинению в «антисоветской агитации» приговорена к 15 годам ИТЛ и 5 годам поражения в правах. Срок отбывала в Севжелдорлаге (лесоповал), в Мариинских лагерях (сельхозработы), в Озерлаге, в Джезказгане. В 1942 родила дочь, которую вскоре потеряла (1944). Многие годы участвовала в лагерной самодеятельности, была актрисой лагерных театров, организовала кукольный театр.
Освобождена 20.04.1953. После лагеря жила в ссылке в Красноярском крае (до 1956). В 1957 вернулась на родину, с 1958 руководила в местном клубе кукольным театром. Реабилитирована 28.12.1963. Умерла в Мене 14.02.2000.

Экземпляр воспоминаний «Повесть без названия» и документы Х. В. Волович хранятся в Архиве Общества «Мемориал», Москва (ф. 1, оп. 1, д. 882; ф. 2, оп. 1, д. 36).

Информация и фотографии предоставлены Архивом Общества «Мемориал».


Отрывки из ее мемуаров публиковались в кн.:

• Доднесь тяготеет. [Сб. воспоминаний]. Вып. 1. Записки вашей современницы / Сост. С.С.Виленский. - М.: Сов. пис., 1989. - С. 461–494 (воспроизведены на сйте Музея Сахарова: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/auth_pages.xtmpl?Key=4635&page=461).
• То же. - Изд. 2. - М.: Возвращение, 2004. - С. 491–524.

• Озерлаг: как это было / сост. Л. С. Мухин. - Иркутск : Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1992. - С. 55-87.

• Театр Гулага. Воспоминания. Очерки / Сост. М.М.Кораллов. - М.: Звенья, 1995. - С. 143–155 (http://www.memo.ru/history/teatr/Chapter16.htm)

• Отечественные записки. 2006. № 2/27 (на сайте ОЗ текст убран, но сохранился в кэше Яндекса)

Подробную аннотацию мемуаров и биографическую справку см. в кн.:

• Мемуары о политических репрессиях в СССР, хранящиеся в архиве общества «Мемориал»: аннотированный каталог / Сост. С.А.Ларьков. – М.: Мемориал: Звенья, 2007.

Биографические данные см. также на сайте Музея Сахарова:
http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/author.xtmpl?id=19

Моя короткая повесть о большом куске жизни подходит к концу. Она коротка, эта повесть, хотя охватывает полвека, и короткими были только дни сравнительного благополучия и редких, скудных радостей, выпадавших на долю автора.

А дни и годы мучений – какими они были длинными, томительными, безнадёжными.

Каждый час казался годом, а солнечный закат, вместо отдыха, вселял в душу тревогу и страх перед наступлением завтрашнего дня и предчувствие ещё какого-нибудь «новшества», изобретённого для того, чтобы вернее придушить, выхолостить в людях остатки самосознания, превратить их в роботов, оставив им только одно самое страшное чувство – чувство боли.

Какими длинными казались короткие зимние дни на лесоповале при сорокаградусном морозе, когда ни работа, ни костёр не спасали истощённого, прикрытого отрепьем тела от холода. А черпачёк горячей бурды из зелёных капустных листьев вместо тепла приносил только слабость и озноб.

Какими длинными казались дни весной, когда до колен или по пояс в ледяной воде приходилось корчевать пни под понукание «давай, давай!». А следом уже насыпалась насыпь, и бог знает, сколько там оставалось под водой пней и сколько аварий было потом из-за плохо подготовленных «подушек», когда по насыпи пошли поезда. Никакие «давай» не помогали, потому что давать было нечего и нечем.

Какими длинными были знойные дни на совхозных полях, когда, превращая тощий песок в плодородную почву, мы попутно, как наши первобытные дикие предки, искали съедобные сорняки и корни, чтобы обмануть вечно терзавший нас голод.

На полях мы выращивали первосортные овощи, а кормили нас котлетеми из иван-чая и похлёбкой из крапивы.

И есть ещё одна причина, из-за которой я галопом проскакала через годы и опустила много событий, лежащих чёрным пятном на совести виновников, если у них есть совесть,  – это боль и стыд за опозоренную родину.

А они вовсе не чувствовали и не чувствуют себя опозоренными.

–Мы создали великую державу! – кричат они. – мы построили города! Мы построили железные дороги! Мы построили каналы! Мы, мы, мы! Мы пахали.

Крутой поворот в истории они восприняли как очередной изгиб в гибкой политике партии. Концепцию о материальном стимуле отнесли почти целиком за свой счёт, строя для себя особняки при наличии государственных квартир, захватывая все блага в первую очередь для себя, не обращая внимания на то, что рядом сотни и тысячи подлинных создателей материальных ценностей терпят нужду в самом необходимом. Умертвив свои души., они стали «мёртвыми душами» для тех, о чьём  благополучии должны заботиться, а «мёртвые сраму не имут». И настолько не имут, что и теперь продолжают выставлять свой голый зад под розги и на осмеяние всего мира, позоря себя преследованием людей, цель которых – будить засыпающую совесть, предотвратить возможность повторения прежних преступлений или «ошибок», как это угодно называть тем, кто ещё способен краснеть от стыда.

Короток, сер и скучен мой рассказ. Нет в нём ярких красок. Это оттого, что почти всё прошлое в моей памяти окрашено в серый цвет: серое небо, серые бушлаты, серая пыль на дорогах моего детства.

Моя жизнь тоже близится к концу. И – бог с ней. Нет в ней ничего, о чём стоило бы пожалеть. Нет у меня ни крова, ни покоя. По-прежнему я бездомна, как бродячая собака.

Как смирилась моя дочь, поняв, что мольбы её напрасны  и унеся в могилу обиду на свою мать, которая должна была защитить её от зла, но не защитила, – так и я смирилась с тем, что мои просьбы наталкивались на глухую, холодную стену.

Когда-то давно. Стоя у трупа девушки с вытатуированным на руке номером, которую, развлекаясь, убили охранники, я поклялась когда-нибудь рассказать об этом людям.

Заканчивая  свою повесть, я обращаюсь к далёкой тени той девушки и говорю:

–  По мере своего умения – я выполнила эту клятву.

                                                               1969 – 1971гг.

                                                               Мена – Ленинград.

Работы в посёлке зимой почти не было. В основном проедали деньги, заработанные летом. Да ещё резали строительную дранку, но она находила сбыт не сразу, и платили за неё, когда находился покупатель и исчезали все заготовленные впрок штабеля дранки.

У меня заработанных денег было маловато, а нужно было одеться и обуться. Поэтому, с разрешения директора, я перебралась в соседний леспромхоз под Абалаковом. Здесь я устроилась на складе горючего колоть чурку для газогенераторных машин.

Здесь же у меня завязались приятельские отношения с заведующим складом, переросшие затем в довольно странный брак.

Я не хочу порочить те три года, проведённые с ним  в этом эрзац-браке.

Всё же это были хорошие годы. Нам дали квартиру, обзавелись огородом, курами и котёнком. Я тешилась хозяйством, готовила вкусные армянские блюда, но... ничего прочного и основательного от этого неравного брака ждать не приходилось.

Он – армянин, в прошлом второй секретарь Ереванского обкома партии. В том же прошлом у него осталась жена и двое детей, о которых он тосковал беспрестанно. Но жена от него отказалась, за пятнадцать лет не написала ни одного письма.

А впереди  – пожизненная ссылка. Её просто необходимо было смягчить, украсить иллюзией домашнего очага.

У меня же позади только безвестные могилы, в перспективе – та же пожизненная ссылка. Её невозможно, сверх человеческих сил, провести в грязных общежитиях, в шуме пьяных гулянок.

. . . Потом был двадцатый съезд, головокружительные разоблачения, реабилитация невинно осуждённых. . .

Вскоре, вместе с реабилитацией, он получил вызов в Москву, и навсегда ушёл из моей жизни, не оставив ни любви ни ненависти.

После его отъезда меня начали всячески притеснять, чтобы выжить из квартиры, которую я с такой любовью из обыкновенного сруба превратила в уютное жильё. Я, как всегда, отступила в неравной битве и решила уехать на родину, чтобы там, как говорится, в родных стенах найти приют и хотя бы старую фотографию, которая бы воскресила в памяти дорогие лица.

Не нашла я на родине ни стен, ни фотографий. Для меня там были приготовлены только авгиевы конюшни, которые я должна была чистить ради хлеба насущного.

Отсутствие тяготения к человеческому обществу было и у других обитателей таёжных избушек. Стоя в небольшой очереди в магазинчике, все мы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, понукали продавца, чтобы скорее поворачивался. Наполнив рюкзаки, почти бегом направлялись к тайге. А там по одной, известной только ему тропинке, каждый направлялся к своему участку, к милому одиночеству в своём шалаше или избушке.

Из всего посёлка только я одна  работала в одиночку. Закончив очередную подсочку, я принималась за сбор и, к удивлению мастера и белобрысого директора, как-то сводила концы с концами.

Я вставала вместе с солнцем, с аппетитом завтракала и отправлялась на работу.

На подсочке солнце иной раз слепило глаза. Я поругивала его и улыбалась.

Таская тяжёлые вёдра с живицей, я спотыкалась, падала и больно ушибалась, но поднималась с улыбкой. В то лето эта счастливая, глупая улыбка вообще не сходила с моего лица. Она пряталась только в посёлке, но когда за моей спиной оставалась пыльная дорога, и я вступала на заросшую травой таёжную тропу – улыбка появлялалсь снова.

Полноты у меня не прибавлялось, но я окрепла, приобрела здоровый цвет лица и румянец. И как мне хотелось, чтобы это чудесное лето никогда не кончалось.

В конце сентября, погрузив последнюю бочку живицы, инвентарь и свои пожитки на подводу, я с щемящим сердцем распрощалась с шалашом, бурундуками, птицами и отправилась на зимовку в посёлок.

Прощай, моя косуля!

Прощайте, мои косолапые Мишки!

Прощайте, мои доверчивые, милые соседи – семейство глухарей!